хранилище · слов

Прибор, сигнализирующий об окончательной остановке всего, тоскливо и протяжно сигналил ровную линию. Человек в белом халате, тот, что постарше, вглядывался в его бессознательное лицо. Лицо как лицо. Неподвижное. Глаза закрыты. Ну, типа, спит человек. Хотя, говорить о сне было бы не совсем верно.

-Эххх, друг мой, ещё не такие оживали! - щёлкая тумблерами на разрядном аппарате, весело произнёс тот, что постарше.
-И не от такого, - весело парировал ему молодой напарник.
-Ща рубанём! - продолжая готовить электроды, угрожающе сказал тот, что постарше.
-Мало не покажется, - пропел на всю реаниматорскую младшенький.
-С кем не бывает, - озорно констатировал тот, что постарше.
-Электричества на них не напасешься, - вдруг с грустью в голосе произнёс молодой напарник и заботливо подправил подушку под головой неподвижно лежащего на кушетке человека.

Старший взял в руки электродные пластины, младший потянулся к главной разрядной кнопке. Люди в белых халатах посмотрели друг на друга, синхронно вздохнули, улыбнулись и по команде старшего, мол, повезёт – не повезёт, окатили разрядом неподвижного пациента.

Он не мог не заметить: машина как-то сразу повела себя неординарно. Ну, словно, все её навигаторские датчики тут же вышли из строя. Она – то неслась, сломя колёса, то – тормозила, там, где, казалось, можно было бы нестись. Сама выбирала температурный режим в салоне: врубала жар на полную катушку, затем резко охлаждала, неожиданно снаряжая кондиционер до полного замерзания.

Ещё она сама выбирала маршруты следования. Выезжала на встречные полосы, пересекала сплошные линии, не обращала внимания на стоп-сигналы и алые огни светофоров. Ей были даже фиолетово полицейские машины, следовавшие за ней с сине-красными мигалками. Типа, "прижмитесь к правой обочине", потом, видимо, "выйдите из машины, руки на капот, всё сейчас сказанное вами, может быть обращено против вас".

Такого всепоглощающего слияния с автомашиной в его автогонской практике ещё не случалось. Что там было за окнами? Снег, иней, дождь, солнце? Нет. Скорее всего, жёлтая осень. Когда на автодорогах всюду скользкие опавшие листья - тормозные ловушки для самых скоростных автомашин. Он старался, но никак не мог вспомнить, когда именно это стряслось? Ну, когда в автомашине щёлкнуло, замкнуло цепь и вывело тормоза из строя. Да и могут ли что-то помнить люди, которых будит уже не утренний зов будильника, а адский разряд.

Прибор в реаниматорской продолжал сигналить прямую черту. Лицо лежащего на кушетке пациента оставалось неподвижным. Его глаза по-прежнему были закрыты. Человек в белом халате, тот, который младшенький, исследовательски вглядывался в вскрытые внутренности сигнального аппарата. Осторожно шевелил отвёрткой какие-то разноцветные провода, играючи переключал какие-то тумблеры. Ящик не умолкал.

-Он точно неисправен! – весело произнёс молодой реаниматор и подмигнул выпотрошенному реаниматорскому прибору.

Тот, который постарше, достал из стеклянного шкафа бутылку с прозрачной белой жидкостью и две мензурки. Затем он всё это аккуратно разложил на прикроватной пациентной тумбочке, неспешно подошёл к реаниматорскому аппарату и приглушил звук всё никак не замолкающей сигнальной полосы.

-Щас, друг мой, накатим и повторим. :)

Ветер, слегка притрагивающийся к верхушкам деревьев и удивительно прозрачное небо. Узоры звёзд, точечный ковёр бесконечности. Вот он: объёмный мир отражения света. Ещё немного. Ну, час-другой. А, может, счёт уже на минуты. И стемнеет. Будет ночь. Какая она там, если подсчитать? Не важно. Час, месяц, год? Зачем это тебе? Твои часы, что на руке, отмеряют совсем другое время.

Джинсы или костюм? Куртка, тёплый шерстяной свитер с высоким воротником или рубашка в тонкую, ныне модную, полоску? Говорю же: не важно. Сначала в полголоса: не важно. Затем, всё громче и громче. Да, и где я, в конце концов? Всё ещё имеет значение? Слушай, что-то когда-то обязательно становится совершенно не важным.

И осторожно, не оступись. Ступай медленно. Так, чтобы услышать шорох осенней листвы. А когда оглядишься, ты найдёшь сухие ветки. Я их собрал для небольшого костра. Ты сейчас всё поймёшь. Разведи огонь, он поможет согреться. Это только пока тебе кажется, что вовсе не холодно. Зябко будет, обязательно будет. Через час-другой. Хотя, может, счёт уже на минуты.

Не отводи взгляд. Ты же любишь смотреть на огонь. Видишь, как догорают ветки. Сначала их охватывает пламя, потом они сами становятся пламенем, затем то, что когда-то было частью одного целого, того, на котором по весне распускалась листва, рассыпается пеплом. О чём же ты думаешь, когда смотришь на пожирающее пламя? В чём винишь себя снова и снова? За что хочешь просить прощения? Не отвечай. Отшутись. Это пламя лишь иронией можно уменьшить. Возможно, тогда оно и вовсе погаснет. Словно случился ливень. Тропический. Стеной.

Ты спрашиваешь: "а если закончится хворост?" Знаешь, у тебя всегда должно отыскаться нечто, что можно бросить в огонь.

Вот звёзды. Они большие и малые, отражающие свет с разной силой, охваченные сплошным мерцанием или разделяющие с тобой, словно буханку горячего деревенского хлеба, лучи солнечного отражения, отдавая большую часть тебе, ни о чём не спрашивая. А зачем? Те часы, что на руке, отмеряют совсем другое время.

Тысячи вселенских звёзд. Как световые ориентиры, свидетели недосягаемого, непознанного, незавершенного и недопережитого. С ними хочется быть, чувствовать свет и постоянно разгадывать. Нет никакой ясности, что же там за ними, в той чёрной бездне, состоящей из одних вопросов. И никогда этой ясности не будет. Как с людьми. Только каждый в отдельности человек - уже целая вселенная. Возможно, даже в десятки, сотни 1000 раз больше, чем та. :)

Вечер жаркого лета. Одинокая покосившаяся банька у озера на окраине деревни. Из всех её щелей валит густой дым. Банька без дымохода. Самые большие клубы дыма валят из открытой нараспашку двери. Вокруг праздничная идиллия. В одной стороне (где-то в кустах) слышен девичий смех, в другой - голосистые деревенские песнопения. Вдалеке пылает костёр. Вокруг него, слегка пошатываясь от выпитого, молодые водят хоровод.

У баньки, рядом с поленницей расположилась дородных форм девица лет 20-ти. У неё длинная, почти по пояс, плетёная коса и ромашковый венок на голове. Её фигуру натужно облегает легкое светлое газовое платье в большой чёрный горошек. Это - МАША.

Во рту Маша держит ромашку. Девушка какими-то понятными только ей движениями рта понемногу всасывает цветок в себя. Стебелёк постепенно укорачивается. Всё её внимание сконцентрировано на дверном проёме баньки. Девушка словно любуется появляющимися из чрева избушки клубами дыма. Немного корчась от горьковатого вкуса стебелька, Маша, не отрывая взгляд от дверного проёма, зычным голосом, нежно выплёвывая ромашку произносит:

-Да ты, Ванюша, там будешь как эта баня без трубы. Как же я теперь-то бу-у-уду? Холостых мужиков-то в нашей деревне уже не осталось.

В стойле мычит недоенная корова. Маша с широко расставленными ногами восседает на небольшом полене, полено постоянно подкашивается, она периодически падает на землю, но каждый раз подставляет именно это полено под свой немалых размеров зад. Поднимаясь с земли и вновь подтыривая тоненькое полено, Маша продолжает голосить в дверную дымную пустоту.

-По-ш-то променял на эту пи-х-алицу за-х-раничную? Не по-староверски это, Ванюша. У нас же с тобой любовь. Ты ж сам давеча гов-о-о-рил, что телеса мои по нраву. Прильнёшь к ним, бывало, как кутёнок, я ведь всего тебя спрятать там могу, - жалобно говорит Маша.

-Не вой, Машуха, раздевайся, постигаемся берёзовым веником напоследок, - раздаётся мужской бас из дверного проёма.

Слышится звон падающих жестяных вёдер.

-Помнишь, мы же в этой баньке с тобой чего только не делали, когда с уроков сбегали, первый поцелуй здесь помнишь? - басил невидимый человек, находившийся в бане.

Лёгкая судорога желания пробегает по всему Машиному девичью телу. Полено подкашивается и она вновь роняет себя на землю. Из клубов дыма появляется светловолосый интеллигентного вида молодой человек лет 25-ти. Из одежды на нём цветастые семейные трусы. Это - ВАНЯ. Он весь в саже, кашляет, глаза у него такие слезливые-слезливые. Ваня направляется к дровням. Маша вскакивает и кидается к нему. Девушка начинает душить Ваню в объятиях и поцелуях.

-Ванечка, любимый, а хочешь, прямо здес-я-я ребёночка заделаем. Хочешь м-а-альчика, хочешь девочку, а вдруг двойня получиться, ой, листик мой берёзовый, горбунок мой белогривый, что же ты с этим чёртовым х-е-нтернетом-то повязался. Маня ж говорила мне - совратительницы там одни живут, русского мужика всяк хочет. Породистого и чтоб всё при нём. А у тебя всё-ё-ё-ё, Ванечка есть.

Маша ведёт рукой вниз по Ваниному животу. Ваня резко перехватывает её руку. Маша переходит на шёпот.

-А двойня очень может быть, Ва-а-аня, вона у бабули-то моей белокурая двойня родилась в самую войну, бабка рассказывала, загляденье девочки получились, правда, директор колхоза не признал за своих, он так и сказал: "девки не мои".

Баня. Иван хлещет веником Машу. Девушка неподвижно лежит на скамье, приподнимая и направляя то левое, то правое плечо поближе к ударам.

-Ты же немецкого не знаешь, - выдавливает из себя Маша.
-Выучу, - одновременно с очередным ударом, говорит Иван.
-А как её зовут? - постанывая от ударов, спрашивает Маша.
-Катрина, - коротко отвечает Иван.
-У неё такая же грудь? - спрашивает Маша, немного приподнимаясь с лавки, чтобы формы показались ему ещё больше.
-По фотографии сразу не разберёшь, но волосы у неё красивые, беленькая она, - произносит Иван, выливая на Машу ушат холодной воды.

Маша взвизгивает от резкой перемены температуры. Дверь баньки распахивается и на пороге появляется друг и одноклассник Ивана. Это - САША. Он взволнован, едва сдерживает себя. В руках у Саши обрывок газетной статьи.

-Ваня, это банда! - кричит Саша.
-Где банда? - хором спрашивают Ваня и Маша.
-В Германии! - кричит Саша. Вот, Прасковья с почты дала почитать, - тряся листком, громко говорит Саша и бегло начинает зачитывать: "Как сообщили правоохранительные органы... зазывают через Интернет... прикрываясь знакомством... люди исчезают".

-Ваня, - вскрикивает Маша. Тебя там убьют! - кидаясь к Ивану с объятиями, кричит Маша. Не уезжай! АААААА, - не умолкает она.

Иван заботливо укладывает Машу на банном лежаке. Окунает веник в бочонок с водой.

-Помоги, - коротко говорит Иван, обращаясь к Саше.

Саша тут же скидывает с себя рубаху. Лежащую Машу вениками они уже стегают на пару. Девушка плачет, но плечики приподнимать не забывает.

-Вань, тебя пустят на органы, - ударяя Машу, по-деловому сообщает Саша.
-На органы?! - всхлипывает Маша, словно осмысливая ужас сказанного.
-Печень, почки, всё вытаскивают, - продолжая сечь Машу веником, рассказывал Саша.
-Всё вытаскивают! - застонала Маша.
-Разберут по кускам, - продолжал Саша.
-По кускам... - повторила Маша и разрыдалась.

Дверь баньки распахивается. В парилку вваливается девушка с ромашковым венком на голове. Это - ЛЕНА. Она подруга Маши.

-Маааааша! Он едет не к бабе, а мужику! - кричит Лена.
-Как к мужику?! - приподнимается с лежака Маша.
-Не исключено, что это мужик, - с интонациями учителя, подхватывает Саша.
-Как мужик?!!!!! - присаживаясь мимо скамьи, опрокидывая таз с водой, падая на пол, вопрошает Иван.
-Тут мне Прасковья почитать дала, - косо поглядывая на Сашу, торжественно сообщает Лена и бегло начинает зачитывать обрывок статьи: "зафиксированы случаи... обманным путём... прикрываясь женскими фотографиями... ищут партнёров... принуждают к съёмкам фильмов сомнительного содержания".

-За это они ещё платят деньги, - с интонациями учителя, добавляет Саша.
-А ты откуда знаешь? - говорит Лена, стягивая с себя одежду. Хватает ведро и выливает холодную воду на Сашу.
-Мне Прасковья всё про вас с Иваном рассказала, - шипя, продолжает Лена.
-Как всё? - отступает вглубь парилки Иван.
-А ничего не было, - тихо говорит Саша, тоже отступая вглубь парилки.
-Значит, решили уехать?! - берёт в руки берёзовый веник Лена.
-Не подходи, - полушёпотом произносит Саша, смахивая с лица прилипшие берёзовые листья.
-Кто из вас Прасковье ребёночка заделал? - подходя всё ближе к мужикам, произносит Лена.
-Ребёночка?! - приподнимается с лежака Маша, лицо её перекашивается напрочь.
-Как ребёночка? - на вдохе изрекает Саша.

Шум, падающие тазы и вёдра, размахивающие вениками девушки, прижатые к стенке мужики, едва успевающие прикрывать руками обнажённые части своих тел, защищаясь от ударов сошедших с ума женщин.

-Ты её? - кричит Маша, кидая скамейку в сторону Ивана.
-А может, вы оба? - вопрошает Лена, опасно размахивая кочергой.
-Ктоооо из вас? - вопит Маша, хватая другую скамейку.
-Прасковья не помнит! - кричит Лена, обращаясь к Маше.
-А ведь у нас была лю-ю-юбовь! - воем произносит Маша.
-Он мне тоже про любовь рассказывал, - ударяя кочергой по лежаку, визжит Лена.

-Подонки! - осознавая происходящее, рыдая, говорит Маша, садясь на лавку.
-В Германию поехать вздумали! Убежать от родного дитя! - подхватывает Лена, и тоже плюхается на скамейку рядом с Машей.

-Это не я! - косо поглядывая на Сашу, припадает к Машиным ногам Иван.
-У меня ничего с Прасковьей не было, - бросая взгляд на Ивана, учительским голосом изрекает Саша, оставаясь в углу парилки.

-Ты мне больше не этот... ну, не бойфре-е-енд! - отталкивая от своих ног Ивана, говорит Маша.

-Дуры! - произносит Саша и выбегает из бани прочь.
-Куда ты Сашенька?! - кидается ему вслед Лена. Я тебе верю, - слышится её голос в предбаннике.

На банной лавке плачущая Маша, у её ног Иван, трогательно снимающий с девичьих ступней прилипшие берёзовые листья. Маша порывается встать. Иван обхватывает её ноги так, что встать ей никак не получается.

-Отпусти меня Ванечка, не будет у нас с тобой больше любви, - вытирая слёзы, говорит Маша.

-Машуха, у нас ничего не было с Прасковьей, нет никакой немецкой Катрины и никуда я не хотел уезжать насовсем, - всё сильнее заключая в объятия её мокрые ноги, шепчет Иван. Мы хотели с Сашкой денег заработать. Чтобы свадьбу сыграть, коров купить, да и нашей баньке давно дымоход сладить надо. Не осталось уже староверов то в нашей деревне. Зачем же нам теперь баня без дымохода.

Маша вновь порывается встать.

-Прасковья пусть этой баней командует! - отбрасывая Ивана в сторону, словно получившая дополнительные силы из неоткуда, произносит Маша.

Приоткрывается банная дверь. Высовывается голова молоденькой веснушчатой девушки с испуганным выражением лица.

-Проо-оо-стите меня, пожалуйста, - говорит она тоненьким голоском. Я вспомнила... Это был Гриша из Дубков!

Небольшой полустанок где-то российской глубинке. Тормозящий поезд. Метель. Из вагона летит на снег ветхая инвалидная коляска, затем бережно выносят Ивана, безногого 25-ти летнего человека, обвешанного наградами. «Поезд дальше не идет. Ждем, пока не очистят пути», - хрипит над перроном старенький усилитель. Иван благодарит людей, прощается, одиноко катит в сторону вокзала.

В станционном буфете безлюдно. Пожилая женщина в застиранном переднике протягивает Ивану бутылку водки.

-Еду к другу, а тут непогода. Умер он. Служили вместе, - едва справляясь с ознобом сообщает отставной солдат.

Она вздыхает, кладет перед ним бутерброды.

Первый стакан он выпивает залпом не морщась. На столике фотографии. Они такие же как он, в военной форме, бравые, улыбающиеся, с автоматами и без, на фоне здания правительства Грозного.

-Сашка. Ты последний, - шепчет Иван, проводя пальцами по карточке.

Бесшумно вынырнув из темноты подсобки, прихрамывая на одну лапу в сторону Ивана медленно двигался пес. Солдат протянул бутерброд. Пес отвел морду, сел и вильнул хвостом. Иван подкатил на инвалидной коляске к собаке, потрепал ее густую рыжую шерсть и заглянул в глаза.

-Как зовут тебя, дружище? - спросил солдат.

-Приблудная, - крикнула буфетчица протирая соседний столик и добавила - хозяев нет, с полгода как вся семья угорела в пожаре.

Пес встал, подошел к коляске и положил свою тяжелую большую голову на обрубки ног Ивана. Солдат прижал к себе собаку. На ней был широкий кожаный ошейник с еле заметной, выведенной красивым детским подчерком надписью «Хоня».

За окном усиливалась метель, дровами потрескивала вокзальная буржуйка, буфетчица куда-то ушла.

Иван неотрывно смотрел на Хоню, гладил пса изуродованными ожогами руками, рассказывал ему свою историю о войне. Он показывал Хоне письма, говорил о том, что никто из его друзей, выживших на той войне не смог найти себя в послевоенное время. Они вернулись из Чечни целыми. Их убила мирная жизнь.

Иван, умело управляясь с инвалидной коляской, разъезжал по пустому вокзальному буфету, иногда резко разворачивался, то подъезжая, то отдаляясь от Хони. Он кричал про вертушки, атаки, подрывы, растяжки, предательство командиров и смерть батальона. Извлеченные из рюкзака фотографии на одном столике не умещались. Они лежали везде.

Хоня был благодарным слушателем. Сидел неподвижно. Следил за каждым движением солдата.

Иван наполнил очередной стакан, выпил, залез в рюкзак, вытащил револьвер извлек из него барабан и внимательно оглядел. На глазах солдата были слезы. Пес продолжал смотреть на Ивана. Солдат крутанул барабан, снял оружие с предохранителя, приставил ствол к виску. Хоня поднялся, прихрамывая приблизился к рюкзаку, зацепил его зубами и потянул его в сторону солдата.

Вокзальный репродуктор хриплым голосом известил о возобновлении движения поездов.

Нет. Не разубеждайте меня. Это всё-таки поезд. Стук колёс и все дела. Вальяжно идёшь по вагону, смело открываешь случайное купе, а оттуда: «ой». И ты, так деликатненько в ответ: «извините, перепутал». Когда скучно, можно повторить. И не один раз. Ведь, важно, чтоб не скучно.

В этих вагонах, если захотеть, можно сыскать всё. Где погрустить. Где полениться. Где порадоваться. Вот, скажем, в женских вагонах есть даже кабинки для слёз. Там, говорят, всегда специальные платочки наготове. Чтоб влага не растекалась по лицу. В мужских, например, особенно хороши отсеки бильярдные и курительные. В них, иногда, дымно, собеседников не видно, но, как и в боксёрских залах, можно помахать руками. И машут. Порой, со всей яростью машут. Ещё в этом поезде можно сидеть у окна и ничего не делать. Ну, предположим, следить за мелькающими ёлками. Можно их попытаться сосчитать. Так, для тренировки счёта.

Главное, скажу я вам, поезд проезжает всякие станции - большие, маленькие, казистые и неказистые. Ты можешь выйти и встретиться с другими пассажирами. Из других поездов. Можешь у них чему-нибудь научиться. Не обязательно плохому. Там же, на этих станциях, ты можешь выпить чашку кофе, незнакомого человека превратить в знакомого, сдать экзамен, получить диплом, два диплома, три диплома, стать богатым и не стать им, поверить на слово, оступиться, затаить обиду и великодушно простить.

А поезд этот, как все поезда в мире, может сломаться, сгореть, застрять в тупике, попасть в снежную бурю, накрыться цунами, а иногда даже просто поменять направление. Ну, чтоб другие станции и другие ёлки. Ещё он может пойти под откос. Иногда случается, что сами пассажиры этот поезд выводят из строя. Не выдерживают. Дёргают стоп-кран. Ну, там, красиво, всё в дыму, фотографы, общий план, крупный.

О количестве вагонов, что интересно, пассажиры этого поезда не подозревают. Ну, может, немного догадываются, там, всякие вычисления, формулы, только вида не подают. И, конечно, хорошо тем пассажирам, кому повезло с проводником. Хороший проводник в этом поезде, скажу я вам, всё. Вот, ко мне сейчас он подошёл. Пройдёмте, говорит, в 34-й вагон. :)

Обжигает, излучает, ослепляет, переполняет, бросает в холод, опустошает и выматывает. Педаль в пол. Максимум. На полную катушку. Уйти в скорость, целиком, до мельканий перед глазами, до невозможности разобрать надписи на знаках. Ты размыт, как световые огни на ночных фото и распадаешься на частицы. Пьянящая невесомость. Полёт в никуда. Безрассудный. Одинокий. Страстный. Ни звуков машин, тормозов, стука подъездной двери, ни голосов людей, всё исчезло, растворилось. Прежнего состояния не существует. Мозг отказывается понимать. Так близко, но так далеко.